Принуждение к счастью? Самый спорный момент в нынешнем обсуждении депрессии

submitted 1 рік ago by to медицина,статьи мои

X
Share with:
Link: http://bashtan.com.ua/%d0%bf%d1%80%d0%b8%d0%bd%d1%83%d0%b6%d0%b4%d0%b5%d0%bd%d0%b8%d0%b5-%d0%ba-%d1%81%d1%87%d0%b0%d1%81%d1%82%d1%8c%d1%8e-%d1%81%d0%b0%d0%bc%d1%8b%d0%b9-%d1%81%d0%bf%d0%be%d1%80%d0%bd%d1%8b%d0%b9-%d0%bc/

4df4-df59b9-a2f4bf

 

Мы видим в нем стремление изменить сложившийся культурный стереотип, согласно которому обычными советами для оказавшихся в депрессии являются «соберись, тряпка» и «хватит ныть». Речь идет о прекращении стигматизации, навешивания ярлыков «лени» и «безволия». О том, что лучше вовремя обратиться к специалисту, а не пытаться «собрать волю в кулак» самостоятельно и тем более лечиться народными средствами рекреации вроде алкоголя и наркотиков. О том, что депрессия – это серьезная болезнь, а не блажь или дурное настроение.

Казалось бы, все это настолько очевидно правильно, что здесь невозможно усмотреть ничего дурного. Однако мало кто задумывается, что в действительности здесь происходят более сложные процессы. Что борьба со старыми, отжившими стереотипами («депрессия – это блажь», «депрессия – это лень») может быть навязыванием стереотипов новых, подразумевающих иные, но не менее авторитарные стандарты.

Что считать болезнью?

Ведь если ⁠«депрессия – это болезнь», следовательно, это выход за границы «нормы». ⁠Ведь именно ⁠«норма» является оборотной стороной понятия «болезнь». Не важно, сколь ⁠доброжелательно и с каким сочувствием мы относимся к больным – больные все ⁠равно ⁠остаются людьми, вышедшими за пределы допустимой «нормы», которым положено «лечиться».

Откуда вообще берется понятие «болезнь»? Кажется привычным, что психиатрия сегодня определяет, что является «болезнью», а что «здоровьем», что «нормой», а что «девиацией». Но с чего бы таким вопросам вообще быть в компетенции психиатрии и психологии? Если в случае с «обычной» медициной понятие «норма» еще можно свести к «способности поддерживать гомеостаз», то в случае с психиатрией мы видим чистую экстраполяцию, когда социальная норма приравнивается к медицинской. Понятия «психическая норма» и «болезнь» – результат социального консенсуса. Это легко увидеть невооруженным глазом, ведь последние пару столетий эти нормы серьезно менялись – те или иные виды сексуальности сначала считали, затем перестали считать девиацией; авторитарные режимы пытались медикализовать оппозиционность (диссидентский диагноз в СССР – «вялотекущая шизофрения»); «меланхолия» благополучно трансформировалась в «болезнь депрессию».

При описании научного знания теперь чаще всего обращаются к позитивизму, согласно которому задачей науки является описание явлений, доступных эмпирическому опыту. Проще говоря, научно описывать, «что есть», но не выдавать суждение о том, как «должно быть». Последнее – традиционная сфера этики, философии и религии. Но психология с психиатрией врываются именно в эту сферу, выстраивая классификацию «болезней» и отделяя «норму» от «девиации». Ведь норма – это как «должно быть».

Еще одно отличие психиатрии от «обычной» медицины – почти полное отсутствие объективных способов анализа (по крайней мере в каждодневной практике, а не в исследованиях). Как правило, психические проблемы диагностируются по субъективным симптомам (со слов самого пациента). Специалист выносит субъективную оценку на основе субъективной оценки пациента, а на выходе получаем «науку». И никакой универсальной черты, отделяющей «болезнь» от «нормы», нет. Наиболее известным описанием того, как психиатрия сконструировала современное понятие нормы и девиации, является «История безумия в классическую эпоху» французского философа Мишеля Фуко. С точки зрения Фуко, болезни, диагнозы и классификации – это прежде всего отношения власти, служащие тому, чтобы контролировать индивида. Клиника для Фуко мало чем отличалась от тюрьмы и вообще выполняла схожие функции.

Может показаться, что с тех пор и общество, и психиатрия много прошли по пути гуманизации. К примеру, после многолетней борьбы ЛГБТ-сообщества гомосексуализм исключили из Международной классификации болезней в 1990 году. Ранее он проходил по классу «психосексуальных расстройств» и от него пытались лечить «научными средствами», что чаще оборачивалось лишь вредом для пациентов (самая знаменитая жертва такого лечения – британский математик Алан Тьюринг). Тем не менее в МКБ-10 осталось еще множество разных «-измов». «Расстройства сексуального предпочтения» (F65) включают в себя «фетишизм», «вуайеризм», «садомазохизм». Есть также «расстройства привычек и влечений» (F63) или «расстройства половой идентификации» (F64). «Специфические расстройства личности» (F60) включают в себя, к примеру, шизоидное, для которого характерны «слабость привязанностей, социальных и других контактов». Или тревожное, для которого, напротив, характерно чрезмерное желание понравиться. Самовлюбленность, или нарциссизм, – тоже расстройство. В общем, от возможности выносить моральные суждения наука ничуть не отказывается. Хотя сейчас слышны голоса, что из МКБ следует исключить все сексуальные девиации, других «-измов» хватит с лихвой. Если у вас мало контактов с людьми – можно угодить в шизоиды, если много – в нарциссы. Был бы человек, а расстройство найдется.

Наука в качестве нормы

Как могла бы выглядеть психиатрия, если бы исходила из того, «что есть», а не из того, «как должно быть»? В этом случае ей пришлось бы отбросить морально окрашенные понятия «норма» и «болезнь». Вместо этого оперировать, скажем, понятием «состояние». Наука может помочь человеку перейти из одного состояния в другое, но только если он сам того хочет. Вынесение моральных оценок – прерогатива самого индивида. Аналогично с депрессией и другими «аффективными расстройствами», которых тоже уйма. Наука здесь может лишь констатировать, что есть такое состояние психики, для которого характерна такая-то картина нейромедиаторов в центральной нервной системе (и даже не «пониженная», так как для такой оценки уже требуется понятие «норма»). А то, что ныне именуется «нормой» или «здоровьем», – это, соответственно, просто другое состояние. Прибегая к услугам врачей, пациент сам выбирает состояние, которое ему больше по вкусу.

Тем не менее наука продолжает лечить и ставить диагнозы, а общество ей в этом подыгрывает. Почему же этого не происходит? Почему общественность продолжает столь рьяно оперировать понятиями «болезнь» и «норма»? (Что очевидно проявляется в нынешнем флешмобе.) После того как религиозная этика стала делом необязательным, сама потребность людей в этических координатах никуда не исчезла. Та часть публики, которую принято именовать прогрессивной и свободомыслящей, предпочитает искать этику в науке. Именитые ученые заняли место религиозных проповедников. Вместо ссылок на Священное писание – отсылки к научным исследованиям. Вместо приходских священников – психологи. Вместо исповеди – сеансы психотерапии. Все эти постоянные отсылки к «науке» и «исследованиям» дают людям иллюзию того, что именно приятная им версия этики является максимально объективной.

Принуждение к счастью?

Другой момент – можно заметить некоторую неровность содержания флешмоба. Рассказы о неудавшихся суицидах соседствуют с рассказами о «плохом настроении» и «невозможности наслаждаться жизнью». Истории тех, у кого было всерьез, сменяются историями тех, кто пытается примазаться к тренду и дать понять, будто они тоже «знают, что это такое» (напомню, что даже специалисты ставят диагноз по субъективным симптомам, а уж у публики в интернете вовсе нет способов различить болезнь и симуляцию). Зачем это все?

В 1959 году социальный психолог Леон Фестингер (наиболее известен как автор концепции «когнитивного диссонанса») провел эксперимент: одной группе участников нужно было читать вслух ругательства и описания откровенных сексуальных сцен, а другой – описания поскромнее. Затем обеим группам предлагали прослушать запись о «психологии секса», которую сами экспериментаторы описывали как «самую скучную на свете». В конце всех ждал вопрос: понравилась ли им запись и другие участники группы? Те, кто проходил через более «постыдное» чтение, высказывал куда больше восторгов. Таким образом, чем больше негативных эмоций человек испытал в группе, тем больше он склонен ценить эту группу и ее деятельность. Немудрено, что многие сообщества построены на совместном переживании страданий и унижений, а сформированные в них социальные связи считаются чуть ли не самыми крепкими (например, тюремные или армейские).

Можно предположить, что это коллективное пережевывание страданий, которое мы видим во время подобных флешмобов, тоже социальный ритуал, призванный подчеркнуть принадлежность к группе или субкультуре. И, наконец, самое важное: если понятия «болезнь» и «норма» являются формой этики – мы можем понять, что же за этика скрывается здесь под маской научности. В начале XIX века британский философ Иеремия Бентам сформулировал доктрину, именуемую ныне «классическим утилитаризмом»: согласно Бентаму, жизнь человека управляется двумя основными силами – страданием и удовольствием. И, соответственно, задача этики и общественных институтов заключается в том, чтобы увеличивать «совокупное количество удовольствия» и сокращать количество страданий.

Тезис «депрессия – это болезнь» подспудно транслирует нечто подобное: нормой является состояние счастья и удовлетворенности, тогда как болезнь – это невозможность испытывать радость и удовольствие. Но что же дурного в счастье? Ничего, если бы в этой парадигме не игнорировалась другая важная ценность – свобода. Ведь как быть с теми, кто считает страдание важным экзистенциальным опытом?

Хваленая «дестигматизация депрессии» оказывается стигматизацией тех, кто считает пережитые страдания важными, она вытесняет их опыт в область «болезненного» и «ненормального». Пускай считается нормой признание в том, что вы испытывали страдания. Однако признание, что именно эти переживания стали для вас важным жизненным опытом, от которого вы ни за что не откажетесь, – здесь уже можно заслужить ярлык «девиации». Получается своего рода принуждение к счастью.

В счастье, конечно, нет ничего дурного, зато дурное есть в принуждении. Сложно избавиться от ощущения, что весь этот сетевой ритуал, постулирующий принуждение к счастью через трансформацию понятий «норма» и «болезнь», ведет в какое-то знакомое место. Из всех когда-либо написанных антиутопий одна из самых страшных – «Дивный новый мир» Олдоса Хаксли. Страшное заключается в том, что тотальное принуждение и всеобщая унификация достигается там без какого-либо физического насилия (как в «1984» и других образчиках жанра), а за счет супернаркотика под названием «сома», дающего радость и удовлетворение без каких-либо побочных эффектов. Ежемесячно жители дивного нового мира стекаются к пунктам выдачи, где получают свой запас сомы (вместо зарплаты). Полиция обходится без дубинок и водометов, а просто распыляет на недовольных всю ту же сому. И, разумеется, там нет места раскаянию и угрызениям совести, меланхолии и тоске – все это не более чем болезни, лекарство от которых давно изобретено наукой.

Автор Михаил Пожарский

Залишити відповідь